Ich hatt' einen Kameraden (У меня был товарищ) - страница 6
Впрочем, это еще понятно... Но второй приказ...
Второй приказ генерал-майору не нравился категорически.
"...Возбуждение преследования за действия, совершенные военнослужащими и обслуживаюшим персоналом по отношению к враждебным гражданским лицам, не является обязательным даже в тех случаях, когда эти действия одновременно составляют воинское преступление или проступок"
В приказе совершенно не разъяснялось - кого считать враждебным гражданским лицом. Нет, это понятно, если гражданский будет стрелять из-за угла - его можно убить на месте, защищаясь. А если какая-нибудь русская девчонка влепит пощечину какому-нибудь настырному баварцу? Это враждебное действие? Вполне. Значит...
Фактически это означает полную свободу действий любому солдату.
И никаких военных преступлений. Вермахт преступления не совершает. Он исполняет приказы.
А это плохо, очень плохо...
Нет ничего хуже озверевшего солдата. В какой-то момент даже немецкий солдат может почувствовать безнаказанность и вседозволенность.
Хубе чихнул от пыли, огромными клубами вздымавшейся из-под сотен колес и тысяч ног. Проезжали мимо станции...
Впрочем, приказ есть приказ. Каждый полковой, батальонный, ротный, взводный командир проблему дисциплины будет решать сам со своими солдатами. Пусть сами решают - расстреливать подозреваемых или нет? В конце концов, в приказе так и сказано... Офицер решает сам.
А солдаты?
А солдаты...
Десятки, если не сотни, солдат сновали по перрону, перелезали под вагонами, бежали куда-то. Жаркое польское солнце заливало их суету пыльным светом.
У одного из опломбированных вагонов стоял солдат. В обычной форме цвета фельдграу, с обычным карабином 'Маузер' на плече, с обычной каской на боку.
Хубе внимательно смотрел на рядового из машины и думал: "Что он будет делать, узнав, что его не обвинят ни в чем? Что он будет делать. Если ему дадут полную свободу и полную власть над гражданскими?"
А солдат в это время думал совершенно о другом. Он рассматривал суету и думал о том, как ему провести два часа увольнительной.
Солдат попытался прочитать маленькую надпись на здании вокзала - 'Rzeszów'.
'Какое варварское, невозможное название...' - удивился он, - 'Все-таки фюрер прав. Есть нормальные нации, а есть второсортные. Разве можно так коверкать язык?'
- Рядовой, смирррна! - рявкнул вдруг голос за спиной.
Вальтер Бирхофф, рядовой первого класса шестьдесят четвертого мотопехотного полка шестнадцатой мотопехотной бригады шестнадцатой же танковой дивизии, вытянулся в струнку. Фельдфебель Граубе, чтоб его черти забрали, вымуштровал новобранцев - будь здоров! Вальтер вдохнул, замер и постарался не мигать, ожидая только неприятностей от неизвестного офицера.
Тот почему-то гоготнул и с силой ткнул под ребра.
От неожиданности Бирхофф подпрыгнул на месте и едва не уронил 'Маузер' с плеча. Обозленный дурацкой шуткой он развернулся, готовя замысловатую фразу в стиле приснопамятного Граубе, однако, осекся на полуслове. Перед ним стоял в черной танкистской форме Макс Штайнер, его одноклассник и друг, и довольно ржал.
- Макс, чертов дурак, ты?
- Я, Вальтер, я!
- Ну, ты и сукин сын!
И они стали радостно орать друг на друга, обниматься, хлопать по спинам!
- Ну, надо же! Встретиться в этой польской дыре...
- Сколько ж мы не виделись?
- Почти год, сволочь ты такая! Как ты ушел в школу танкистов, так и не виделись!
- А ты когда призван был?
- Еще осенью...
- Ладно, пойдем, последуем твоей фамилии и найдем пивную!
Бирхофф заволновался:
- А разве нам можно?
- Нам можно все! Ведь мы солдаты великого Рейха! - засмеялся Макс.
- У меня только два часа, Макс, - предупредил осторожный Вальтер. Он и в школе-то не отличался особой смелостью. А тут и вовсе не хотелось получать нагоняй от командира отделения.
- Вальтер, по какой-то мистической причине у меня тоже два часа. Так что не будем терять ни минуты.
Через четверть часа они уже сидели в переполненной солдатской пивной, которую нашли в закоулках около станции.