Портрет художника в щенячестве - страница 27
– А иде хроза морей, мистер Эванс? – произнес мистер Робертс под кокни. Грея руки у камина, он с улыбкой удивления, хоть каждую пятницу посещал этот дом, обозрел чинные ряды книг, изысканное откидное бюро, переводившее комнату в ранг кабинета, сверкающие напольные часы, фотографии детей, застывших в ожидании птички, домашнее, прочное, восхитительное, такое забористое вино в пивной бутыли, прикорнувшего на протертом ковре кота. – Не чуждая буржуазности?
Сам он был бездомный холостяк с прошлым, в долгу как в шелку, и ему доставляла удовольствие сладкая зависть к одомашенным, женатым друзьям и возможность их подначивать запанибрата.
– На кухне, – сказал мистер Эванс, раздавая стаканы.
– Единственное достойное место для женщины, – с душой произнес мистер Робертс – За одним исключением.
Мистер Хамфриз и мистер Томас расставили стулья у камелька, и все четверо со стаканами в руках расположились рядышком. Помолчали. Исподтишка поглядывали друг на друга, потягивали винцо, вздыхали, курили сигареты, которые мистер Эванс извлек из шашечной коробки, и мистер Хамфриз кивнул разок на часы, подмигнул и приложил к губам палец. Но вот гости чуть-чуть согрелись, настойка подействовала, они забыли про холод и мрак за окном, и мистер Эванс сказал, подавляя тайную дрожь восторга:
– Жена через полчаса ляжет. Тут и поработаем. Принесли свое?
– И орудия в том числе. – Мистер Робертс похлопал себя по карману.
– А пока – кто промолвит одно слово, тот что? – спросил мистер Томас.
Мистер Хамфриз опять подмигнул:
– Тот ее и съест!
– Я ждал сегодняшнего вечера, как ждал, бывало, мальчишкой субботы, – сказал мистер Эванс. – Мне тогда давали пенни. И я на всю сумму покупал леденцы.
Он был коммивояжер, продавал резину – резиновые игрушки, спринцовки, коврики для ванных. Иногда мистер Робертс, поддразнивая, называл это торговлей для бедных. «Нет, нет и нет! – говорил мистер Эванс – Посмотрите мои образцы, сами убедитесь». Он был социалист.
– А я на свой пенни покупал, бывало, пачку «Синдереллы», – сказал мистер Робертс, – и курил на бойне. Сладчайший дымок на свете. Теперь их что-то не видать.
– А помните старого Джима? Сторож на бойне? – спросил мистер Эванс.
– Ну, это уже после моих времен. Я не такой зеленый юнец, как вы, ребятки.
– Вы-то старый, мистер Робертс? Вспомните про Дж. Б. Ш.[11]
– Нет, такое мне не грозит, я неисправимый потребитель в пищу зверей и птиц, – сказал мистер Робертс.
– А цветы вы тоже потребляете?[12]
– Э! Вы, литераторы, что-то шибко умно для меня говорите. Пожалейте бедного старого мародера.
– Ну так вот, он на пари запускал руку в ящик с потрохами и оттуда вытаскивал крысу с переломанной шеей – и всего за кружку пива.
– Зато же и пиво тогда было!
– Стоп, стоп, стоп! – Мистер Хамфриз постучал по столу стаканом. – Не распыляйтесь, нам все эти истории пригодятся, – сказал он. – Занесен ли в ваши анналы этот анекдот про скотобойню, мистер Томас?
– Я его запомню.
– Не забывайте, пока все – исключительно пристрелка, говорим наобум, – сказал мистер Хамфриз.
– Да, Родрик,[13] – быстро сказал мистер Томас.
Мистер Робертс заткнул уши.
– Непосвященным это непонятно! – сказал он. – Я дико извиняюсь, конечно. Мистер Эванс, у вас не найдется, например, пугача? Хочется попугать некоторых, чтоб поменьше своей образованностью щеголяли. Я вам, кстати, никогда не рассказывал, как я читал на конференции о становлении Лондона лекцию «Преодоление темноты». Ну, доложу я вам! Я толковал все время про Джека Лондона, а когда мне намекнули, что я уклонился от темы, я ответил: «Положим, это моя темнота, но разве мы ее не преодолели?» Им было нечем крыть. Миссис Дэвис сидела в первом ряду, помните миссис Дэвис? Еще читала эту первую лекцию про У. Дж. Лока[14] и посредине сбилась. Сказала: «У самар Вратарии».[15]
– Стоп, стоп, стоп! – простонал мистер Хамфриз. – Приберегите это на потом!
– Еще померанцевой?
– Как шелковая скользит, мистер Эванс.
– Как грудное молочко.
– Скажете, когда хватит, мистер Робертс? Как?
– Слово из трех букв, но означающее вопрос. Спасибо! Я это на спичечном коробке вычитал.