Забвение - страница 4
— Какой гроб?
— Для парнишки. Сынок у меня помер, Войтек.
— А ты воруешь? Даже на гроб воруешь? Подумай только, Обаля, какой ты прохвост…
— Так откуда же взять‑то? Откуда взять‑то? — быстро заговорил мужик, забавно переминаясь с ноги на ногу. — Тут похороны, ксендзу, его милости, пять рублей, за место на кладбище рубль, а мы с сынишкой вот уж месяц и картошки не видели. Простите, вельможный пан, смилуйтесь…
— Посмотрим, Обаля, правду ли ты говоришь, что сын у тебя умер. Веди нас.
Мужик взвалил доски на телегу, стегнул клячонку, и мы двинулись вперед. Обаля, широко расставляя ноги, тяжелым шагом шел впереди, ведя клячонку и то и дело похлестывая ее.
И лошадь и человек двигались как‑то спотыкаясь.
Мы снова вышли на луга. Чудесный, ослепительный, превосходящий любое описание солнечный диск поднялся над вершинами лесов. Туманы прозрачными облаками уносились к небу, только роса, словно белая скатерть, лежала еще на лугах.
Небольшая деревушка ютилась невдалеке от отвесного склона оврага. Хату Обаля поставил недавно, левая ее половина была без крыши, двор не был огорожен, в нескольких шагах поднималась маленькая рига, соединенная с хлевом.
— Где же покойник? — спросили мы, остановившись около навозной кучи, которая занимала половину двора.
— Лежит в риге…
— Ты женат?
— Нет… вдовый.
— Веди к покойнику, покажи нам его.
Ступая по — медвежьи, Обаля пошел вперед, открыл двери и ввел нас в маленькую пустую ригу. В одном из закромов на сухом хворосте лежало немного скошенной травы, а на току, на раскиданном снопике соломы лежал труп пятнадцатилетнего мальчика. Под кровлей, в гнездах, весело чирикали воробьи.
Мальчик был так же худ, как и отец, у него были такие же черные ноги с расплюснутыми пятками, только волосы были причесаны и лицо вымыто. В сложенных на груди, черных, как земля, руках, он держал выстроганный из палки крестик. Над ним столбом вились комары и мухи, садились на лицо, впивались в уголки губ. Обаля подошел к трупу и обмахнул его веткой, чтобы отогнать их. Когда он возвращался к нам, глаза его были мутны от слез.
— Отчего же он умер? — спросил пан Альфред, собираясь уходить.
— Кто ж его знает. Скрутило — и конец.
— Одним паршивцем меньше! — рассмеялся лесник.
Обаля поднял на него глаза, вспыхнувшие на мгновение странным желтым огоньком.
— Есть у тебя еще дети?
— Нет, вельможный пан, один он у меня был… один.
Видно, в эту минуту сердце у него разрывалось от горя, с таким усилием произнес он эти слова. Подперев рукою подбородок, он расставил ноги и глядел с безумной тоской, тупым, подобным живой ране, взглядом. Глядел, глядел и вдруг вцепился рукой в свои космы и дернул их изо всей силы.
Через минуту он был уже по — прежнему спокоен и холоден; с выражением тупой озабоченности в глазах он вынес из угла козлы, топор, скобель, пилку, плотничий шнур, разведенную в черепке морилку и собрался сколачивать гроб.
— Помогли бы, что ли, Игнаций… — просительно произнес он, обращаясь к леснику.
— Пошел вон, дурак! Делать мне нечего, что ли? Расскажи‑ка лучше пану, как вы рожь лущили. Ведь вот собачье отродье, перед новью, к примеру как нынче, отправляются в поле и на рассвете лущат неспелые зерна. А как наберут дерюжку, шасть в хату и варят из них похлебку.
— За сегодняшнюю кражу я, так и знай, жалобу на тебя подам. Но если хочешь, можно кончить миром…
— Так уж лучше я, вельможный пан, отработаю…
— Э — э… На отработку я не согласен. Дашь четыре рубля и рубль на костел, а нет — пойдешь в тюрьму. Подумай до утра, а нет, так я завтра жалобу подам. Будь здоров, мой милый Обаля.
Мы вышли. Пан Альфред быстро миновал двор и вышел на дорогу; я задержался у ворот, чтобы послушать, что станет говорить мужику Лялевич, который задержался на минуту в риге. Выглянув оттуда и увидев, что пан Альфред далеко, он повернулся к Обале и быстро зашептал:
— Не бойтесь ничего, Виицентий… я его уломаю… —
ничего не бойтесь… Я забегу к вам с рубанком, и мы с вами на славу выстрогаем гробик, пусть только уйдут домой эти собаки. Я забегу к вам, забегу…
Он выбежал из риги и, догнав помещика, стал доказывать ему, что Обалю надо было бы непременно наказать, но ведь у него всего добра два морга сыпучего песку, так для него тюрьма наказанием не будет. Отъявленным вором станет, и только.