Мудрец острова Саре - страница 31
Сначала она почувствовала запах бекона и знакомое шипение горячего жира. Дым щекотал нос, хотелось чихнуть. Одежда была грязной и влажной от пота, но грубые шерстяные одеяла сохраняли тепло. Где-то неподалеку волны плескались о неведомый берег, словно хотели убаюкать ее. Глаза оставались закрытыми, потому что поднять веки казалось неимоверным усилием.
— Я ухожу почти на весь день, — послышался женский голос, совсем близко, но приглушенно, чтобы не привлечь к себе излишнего внимания. — Заберу в деревне наших лошадей, куплю кибитку и нагружу ее едой. Надо будет запастись шалфеем и розмарином… гм… наверное, бальзамом тоже. — Затем женщина замолчала, неслышно вздохнула. — По всей видимости, лихорадка прошла, но она очень слаба, ей может опять стать хуже. Но мы здесь уже три недели и не можем больше задерживаться. Надо вернуть Атайю домой, пока не разбежались последние ученики. — Затем последовала еще одна пауза, зазвенели монеты в кошельке, щелкнула пряжка. — Справишься тут один?
— Конечно, Тоня. Я поухаживаю за ней, обещаю.
Этот голос! Внутри Атайи все зашевелилось, захотелось окончательно пробудиться и встать, несмотря на гнетущую вялость, которая приковывала ее к земле, словно захоронив под огромным сугробом. Она слышала его во снах и не надеялась услышать снова.
— Не ищи меня, пока не стемнеет, — тихо пробормотала женщина, потом попрощалась, шаги стали удаляться по песку.
Вскоре шипение горячего жира стихло, в кружку, булькая, перелилась жидкость. Атайя почувствовала, как по ее руке прошлась грубая ткань: он сел рядом завтракать. Бекон… роскошный запах вывел ее из онемения, живот забурчал от зависти. Она попыталась вспомнить, когда последний раз ела, но не смогла. В голове мало что осталось. Холодный ветер, запертая келья, ярость. Такая сильная ярость…
Каждая нервная клетка мозга пробудилась и покалывала, словно отходящее от обледенения тело. Слабые мышцы стонали, каждый в отдельности и все вместе, будто она слишком долго несла непомерную ношу. Однако боль постепенно приводила ее в чувство, и девушка подсознательно понимала целебную природу недомогания, которое не опасно, потому что скоро пройдет.
Атайя попытал ась открыть глаза в неимоверном стремлении увидеть, убедиться, что все происходит наяву, а не порождено коварным воображением. Веки не поднимались, их скрепляли высохшие слезы, но она напрягла глаза так сильно, что проступили новые капельки, и цель была тотчас достигнута. Появился расплывчатый вид, словно она смотрела через плохое стекло, но даже по затуманенной картине стало ясно, что она не в заточении и рядом не невеста Божья, пришедшая сопроводить ее на отпущение грехов.
Не сон. Не может это быть сном. Мужчина рядом такой натуральный. Смотрит на огонь и задумчиво потягивает эль из помятой оловянной кружки. Светлая челка ниспадает на глаза подобно водопаду. Он точно такой же, каким Атайя его помнила, разве что несколько измученный и потрепанный. Из-за маленьких морщинок на недавно гладкой коже у него до жалости безрадостный вид.
Принцесса знала, что сказать. Подобрала нужные слова, но губы не хотели слушаться. Во рту был неприятный вкус, язык стал шершавым, словно кожура персика. Воздержавшись от слов, она подняла руку — с огромным трудом, словно плоть превратилась в свинец, — и коснулась его рукава.
Легкое движение напугало мужчину. Эль пролился на ноги, когда он резко повернулся взглянуть на нее, словно на оживший труп.
— Джейрен, — послышался сухой хриплый голос. — Это ты? Это в самом деле ты?
Она никак не могла поверить, потому что не один сон уже развеялся впустую…
— Боже мой, Атайя! — Он отбросил тарелку с кружкой (эль и жир от бекона впитались в песок) и обнял ее, крепко прижимая к себе. — Ты вернулась! Слава Господу, ты вернулась!
Слезы сами по себе полились из ее глаз, и девушка, тяжело дыша, выдавливала из себя слова.
— Они сказали мне, что ты умер. Я так испугалась. Я не была уверена… не могла вспомнить. Но не поверила им, знала, что ты придешь…
Теплота и сила объятий Джейрена окончательно забрали ее из царства грез, но Атайя была слишком истощена, чтобы уйти оттуда надолго. Тело просило покоя, разум путался, уплывая обратно в бессознательное. Но нужно было сказать главное, пока есть возможность. Она упустила уже не одну.